Друзья

PS. Линии сюжета, которые я планировал и которые не сыграли, я могу описать, но как-нить потом. Текст и так тяжело дается.

Зло входит в жизнь человека с момента рождения, возможно, и ранее. Зло не есть какой-то изъян мироздания, зло кроется в отношениях человека с мирозданием. Таково, во всяком случае, самое злое зло, похожее на Бога лишь в одном отношении: оно неописуемо, неназываемо, невыразимо, непознаваемо. И оно манящее. Оно притягивает. От обычного зла человек бежит, к высшему злу его тянет. За этим высшим злом лежит ответ на вопрос о смысле жизни человеческой, точнее, на вопрос о том, есть ли он, этот смысл. Высшее зло утверждает бессмысленность жизни.

Первый религиозный опыт человека есть детский опыт конца жизни. В пять-шесть лет ребёнка пробивает холодный пот от сознания того, что он конечен, что будет время, когда его не будет, не будет папы и мамы. На самом деле, "конец" есть одновременно начало (так и этимологически). "Конец" в старом значении слова есть "цель" ("конец венчает дело"). На греческом "телос" (так они произносят "цель") - именно то, куда летит стрела. Поэтому осознание конечности жизни есть и осознание её устремлённости к определённой цели. Это страшно лишь в первый миг, а потом человек оказывается перед выбором, и этот выбор сопровождает его всю жизнь: он понял, что конец жизни - бесконечность, что цель жизни - бесцельность, что смысл жизни - бессмысленность?

Всякая конечность, целенаправленность, осмысленность есть уплощение и примитивизация жизни, уничтожение её, превращение её в средство, тогда как жизнь не бессмысленна, но смысл её за пределами жизни. Но тогда это смысл не совсем жизни? Ну вот как автомобиль - его смысл не в том, чтобы ездить, быть чистым, исправным и т.п. Его смысл в том, чтобы человек двигался, как хочет. Автомобиль - лишь протез. И жизнь - всего лишь протез для любви. Нет любви - не нужен этот протез. Но инвалид без протеза жив, а любовь без жизни мертва, поэтому жизнь такая хитрая штука, что считать её бесцельной греховно, а считать её целью глупо.

Различие двух видов зла обнаруживается с детских лет. Есть простые и понятные вещи, которыми пугают и которых разумно пугаться. Вдруг умрут родители или, что ещё хуже, вдруг живые родители окажутся анти-родителями, злыми людоедами. Это страхи, связанные с тем, что нечто может оказаться неправильным и ненадёжным вокруг. Это страхи, связанные с тем, что мир не всегда понятен. Разумное существо должно бояться непонятного.

Страх непонятного преодолим. К сожалению, он преодолим не только познанием, но и властью – этим универсальным заменителем знания. Это магическое преодоление страха через создание структуры, которая включает себя непонятное, хотя и не объясняет его. Это может быть суеверие, это может быть вера истинная, но подчинённая власти, - таков догматизм. Он плох не тем, что даёт ложные объяснение или запрещает поиск, он плох тем, что запрещает бояться, предлагает догму вместо догмата, насилие вместо силы.

Непонятное не есть зло, злом является отказ понимать или страх непонятного. Такова ненависть – страх перед непонятностью другого.

Разумное существо, однако, имеет дело не только с непонятным, но и с тем, что не может быть понято. Разум заключается не в способности к познанию, а в способности различить познаваемое от непознаваемого, признать наличие непознаваемого, причём непознаваемого очень разное. Непознаваемо зло, непознаваем и Бог. Непознаваема ненависть, непознаваема любовь.

Зло различно, по-разному и справляется человек с наличием зла. Страх перед злом неизвестным, но познаваемым, вполне приручается и гасится. Страшные сказки для детей, триллеры для взрослых, - отличный способ загнать зло туда, откуда оно неспособно помешать человеку быть добрым, любить, доверять и верить. Страшные сказки дают ответ на вопрос о происхождении зла (оно не от человека, оно иноприродно человеку, хотя и проникает в него) и о том, в чём предназначение человека перед лицом зла – не искать его, очерчивать его границы, разоблачать его, загоняя в его границы – очень небольшие, во всяком случае, куда меньшие, чем зло провозглашает, помнить, что главное зло в разъединении с другим, в лжи и насилии.

Так нельзя поступать со злом, которое в принципе не поддаётся познанию. Оно опаснее всякого прочего лукавства, как вирусы опаснее крокодилов. С этим злом не следует даже бороться, потому что оно не вовне, а внутри, и его уничтожить, не уничтожив себя. Обычное зло есть конечность тварного мира, противостоящая бесконечности внутри человека, пытающаяся сузить человека. Познание помогает понять, что мир бесконечен и уже этим соразмерен человеку.

Иное дело зло, которое внутри человека. Это конечность внутри самого человека, конечность, сопротивляющаяся бесконечности Творца, пытающаяся сплющить Бога и Его творение до плоскости, которую можно испачкать и разорвать.

Различие между злом от незнания, злом внешним и конечным, и злом от непознаваемости, внутренним, бесконечным есть различие между страшной сказкой и «Войной и миром» Толстого, между трёхмерным миром сказок Льюиса (и вообще любых сказок) и четырёхмерным миром романа Толкина (и вообще любого хорошего романа). Первое, простое конечное зло можно и нужно загонять в чулан, его можно и нужно сводить к нулю. С ним борется наука, политика, этика. Зло, не поддающееся познанию, конкурирующее не с конечным, а с бесконечным, иррациональное зло – нельзя даже пытаться познать.

Антисемитизм, например, как и любая национальная рознь, есть зло простое, которое можно и должно преодолеть. Страх перед таким злом преодолевается страхом изменить себе, страхом греха, боязнью утонуть в неведении. Незнание драматично, и эта драма заканчивается там, где начинается знание.

Человеконенавистничество – беспричинно вспыхивающееся в самом просвещённом человеке – есть зло, которое нельзя преодолеть, с которым придётся жить, хотя ему вовсе не обязательно служить. Страх перед таким злом преодолевается страхом изменить Богу, боязнью подменить Бога знанием – всегда ограниченным, всегда поверхностным, неполным. Знание трагично, и эта трагедия нигде не может быть закончена, но всюду должна быть покрыта любовью.

*

*